ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

 

 

В издании in-folio 1623 г пьес В.Шекспира помещены четыре посвященные его памяти стихотворения, написанные Л.Даггесом, неким И.М., Беном Джонсоном и Хью Холландом. Первые три автора предпослали своим стихотворениям стандартные слова: "To the memory of...the author...-- Памяти...автора..."

Хью же Холланд написал иначе: "Upon the lines and life of the famous scenic poet...-- На стихи и жизнь известного сценического поэта..." Более того, само посвящение написано необычно - в форме сонета, вроде бы, итальянского.

 

THOSE hands which you so clapp'd, go now and wring,

You Britons brave; for done are Shakespeare's days;

His days are done that made the dainty plays,

Which made the Globe of heaven and earth to ring:

Dried is that vein, dried is the Thespian spring,

Turn'd all to tears , and Phoebus clouds his rays:

That corps, that coffin, now bestick those bays,

Which crown'd him poet first, then poets' king.

If tragedies might any prologue have,

All those he made would scarce make one to this;

Where Fame, now that he gone is to the grave--

Death's public tiring-house -- the Nuntius is;

For, though his line of life vent soon about,

The life yet of his lines shall never out.

 

И если прочитать все это стихотворение, то невольно закрадывается подозрение, что от обычной формы посвящения Х.Холланд отошел не случайно. Также, похоже, не случайно его стихотворение напечатано последним.

 

Может быть, издателям было важно, чтобы последними в череде восхваляющих В.Шекспира слов оказались именно слова этого стихотворения двух поразительных строк. Но, может быть, наоборот, издатели хотели подальше спрятать эти строки:

 

If tragedies might any prologue have,

All those he made would scarce make one to this;...1

 

Слова "tragedies" и "prologue" выделены прямым шрифтом в тексте оригинала. Но даже без учета такого выделения этим строкам хватает многозначительности. Их развернутый прозаический перевод может быть таким:

 

Если бы все трагедии могли иметь некий один пролог,

То едва ли не таким же прологом к многим трагедиям могло бы стать и все сделанное им.

 

Сразу надо понять, что в этих строках Х.Холланда речь идет не о театральных, а о реальных трагедиях в жизни людей. При этом, высказывая мысль, что пролог всех жизненных трагедий в общем-то один, он использовал сослагательное наклонение скорее из конспирации.

 

Похоже, он все-таки понимал то, на что намекает Библия и о чем прямо говорил Будда: "Корень зла есть незнание истины". Кстати, нечто подобное этому пониманию звучит в стихотворении "Есть игра..." А.Блока:

 

А пока — в неизвестном живем

И не ведаем сил мы своих,

И, как дети, играя с огнем,

Обжигаем себя и других.

 

Но тогда из общего смысла этих двух строк Х.Холланда вытекает, что "все сделанное им (В.Шекспиром)" содержит эту, неизвестную людям истину, понимание которой может стать "едва ли не таким же прологом" к новым трагедиям.

 

Навеки останется тайной, каким образом это стало известно Х.Холланду. Но, похоже, он даже знал, что одним из моментов осознания этой истины стало осознание В.Шекспиром глубокого, общего смысла слова "пролог", выкристаллизовавшегося потом в чеканной, связывающей частное с общим формуле: "Прошлое — пролог". Но именно с осознания этого началась и трагедия В.Шекспира, на которую Х.Холланд и указывает всем, с учетом смысла слов посвящения, смыслом слов своего стихотворения.

 

Надо понимать, что Х.Холланд и издатели первого фолио не могли говорить о том, о чем не сказал бы сам В.Шекспир. Поэтому лучше сразу и привести слова самого Шекспира: "Когда чьи-то стихи не могут быть поняты, а добрый ум не поддержан его дерзким сыном — Пониманием, это скорее убивает человека насмерть, чем большой расчет в маленькой комнате".2

 

Георг Брандес закончил свою книгу "Шекспир. Жизнь и произведения"3 замечательными словами: "Тот В.Шекспир, который родился в царствование Елизаветы в Стрэтфорде-на-Эвоне, который жил и творил в Лондоне в эпоху Елизаветы и Иакова, который в своих комедиях вознесся к небесам, в своих трагедиях снизошел в ад и умер 52 лет в родном городке, — он воскреснет при чтении его произведений в полном величии, в ярких и твердых очертаниях, со свежестью действительной жизни, он воскреснет перед глазами каждого, кто прочтет эти произведения с чутким сердцем, здравым умом и с непосредственным пониманием всего гениального". Иначе говоря, простого и ясного.

 

Но и через века после написания В.Шекспиром приведенных выше простых строк все еще не заметно понимания, что в этих строках В.Шекспир сетует на непонимание именно его собственных стихов, его собственных мыслей в этих стихотворениях. Во всяком случае, не заметно попыток выяснить, на непонимание чего в его стихах сетует В.Шекспир.

 

Подчеркивая же в посвящении и затем в тексте стихотворения, что В.Шекспир был поэтом и "then poets' king — затем королем поэтов", Х.Холланд указал, что не понято в стихах В.Шекспира. Ведь слова "король поэтов" при живых Б.Джонсоне, Д.Флетчере, Д.Донне и других знаменитых поэтах шекспировской эпохи Х.Холланд мог написать, только вкладывая в них некий отличный от общепринятого смысл. И это мог быть только смысл, вытекающий из слов Эсхилла:

 

Вот о чем мы, поэты, и мыслить должны, и заботиться с первой же песни,

Чтоб полезными быть, чтобы мудрость и честь среди граждан

послушливых сеять.

 

Опять же, Х.Холланд не мог говорить о том, чего не сказал бы сам В.Шекспир. Вот только если о мудрости бытия В.Шекспир говорил практически прямо и точно, то указание на содержащееся в его произведениях понимание чести он остроумно спрятал в последних словах Кранмера в пьесе "Генрих VIII". В них Кранмер говорил о будущности в этой пьесе только что родившейся, а в реальности скончавшейся за несколько лет до написания этой пьесы, королевы Елизаветы, вроде бы, тоже грешившей сочинительством:

 

From her shall read the perfect ways of honour,

And by those claim their greatness, not by blood.

 

У нее прочтут об истинных путях чести,

Чтобы на них обретать свое величье, а не происхождением.

 

И чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений, девятью строчками ранее В.Шекспир написал: "truth shall nurse her — истина вскормит ее". Но, очевидно, даже современники В.Шекспира и Елизаветы не поняли этих слов В.Шекспира.

Поэтому в своем стихотворении Х.Холланд укорил современников и соотечественников В.Шекспира, писавшего на родном им языке, в непонимании ими творчества и жизни великого поэта. Будущим же читателям он и издатели подсказали, какие главные темы развивал В.Шекспир в своих произведениях.

 

При этом они указали, что знакомство только с какими-то отдельными произведениями В.Шекспира ничего не дает в плане их понимания. Понять Шекспира можно, только внимательно прочитав все его произведения.

 

Отголосок этого указания можно найти в словах Г.Брандеса в цитировавшейся книге: "У Шекспира каждое позднейшее произведение всегда связано с предыдущим, подобно тому, как звенья цепи сомкнуты между собою".

 

Точнее это указание можно, некоторым образом, пояснить словами О.Уайльда: "Тот, для кого существует только настоящее, ничего не знает о времени, в котором живет". Кстати, О.Уайльд, писавший о В.Шекспире в нескольких своих произведениях, тоже ничего в Шекспире не понял.

 

При этом он не понял самого главного — сонеты В.Шекспира рождены не просто любовью к какому-то одному конкретному человеку, а любовью ко всем людям, в том числе к каждому читателю его сонетов, о чем он достаточно прозрачно сказал в сонете 26:

 

Lord of my love, to whom in vassalage

Thy merit hath my duty strongly knit;

To thee I send this written embassage

To witness duty, not to show my wit.

Duty so great, which wit so poor as mine

May make seem bare, in wanting words to show it;

But that I hope some good conceit of thine

In thy soul's thought all naked will bestow it:

Точный смысл этих первых двух строф сонета можно передать в

приблизительно таком рифмованном переводе:

 

С достоинством твоим, моя любовь,

Мой долг по-рабски крепко связан;

Свидетельство его я посылаю вновь:

Не ум, а долг свой показать обязан.

Долг так велик, что бедный ум

Слов не находит описать его значенье:

Хочу вложить в основу твоих дум

Твое же о себе благое самомненье.

 

К сожалению, переводчики на русский язык, наверное, не читали указания Х.Холланда, а потому не поняли, что при переводе произведений В.Шекспира важно точно передавать не только общий смысл его предложений, но и часто важно бережно обращаться с самими словами этих предложений.

 

Например, слово "conceit - самомненье" еще встретится в цитате из пьесы "Комедия ошибок". И видя это, может быть, читатели лучше поймут смысл обоих цитат. Но вот почему англичане до сих пор не могут понять, что главное для В.Шекспира, и не только в сонете 26, не просто любовь, а "великий долг", и что обращение "lord of my love" относится не к какому-то конкретному человеку, но к каждому читателю сонета 26 и к каждому человеку вообще, пока остается неизвестно.

 

Главное же для Х.Холланда и издателей было предупредить будущих читателей, что понимание В.Шекспира на деле на деле выражается в понимании трагичности и его творчества, и его жизни, и, соответственно, при сохранении тех же условий жизни, трагичности положения самих читателей.

 

То есть, от "свечи" В.Шекспира, о которой он, как оказалось, бесполезно, говорил в первых словах Гауэра в "Перикле", можно зажечься, но об ее пламя можно и обжечься. Поэтому в обоих случаях последствия могут быть одинаковыми -- трагическими. И, скорее всего, именно потому, что в "Перикле" об опасности своего открытия В.Шекспир говорит наиболее откровенно, эту пьесу издатели не включили в первое фолио.

 

Следовательно, получается, рядом с В.Шекспиром все-таки были некие прототипы гамлетовского Горацио, пытавшиеся после смерти своего великого друга "поведать правду о нем неудовлетворенным". Вот только людей "с чутким сердцем, здравым умом и с непосредственным пониманием всего гениального" за века после выхода их издания, может быть, так и не нашлось.

 

В пьесе "Бесплодные усилия любви" (IV,3) В.Шекспир сказал: "Где виноваты все, виновных нет". Поэтому, естественно, если все же были люди, понимавшие В.Шекспира, то это означает, что все остальные люди, читавшие произведения В.Шекспира, оказываются виноватыми в непонимании его. Но главное тут еще и в том, что уже века все люди оказываются виноватыми в том, что они сами не поняли того, что понял один В.Шекспир.

 

.

.

.

.

ГЛАВА I 

 

В надписи, сделанной Вольтером под портретом Г.Лейбница, есть такие слова:

 

Уроки мудрости давал он мудрецам,

Он был мудрее их -- умел он сомневаться.

 

Из этих слов следует, что Вольтер, по крайней мере, был очень поверхностно знаком с творчеством В.Шекспира, а уж "Ричарда II" точно никогда не читал. Впрочем, и все читавшие эту хронику, похоже, никогда не чувствовали и не думали о том, что последние слова короля Ричарда — это исповедь, мысли самого В.Шекспира.

 

Представим, что мой мозг с моей душой

В супружестве. От них родятся мысли,

Дающие дальнейшее потомство.

Вот племя, что живет в сем малом мире.

На племя, что живет в том, внешнем, мире,

Похоже удивительно оно:

Ведь мысли тоже вечно недовольны.

Так, мысли о божественном всегда

Сплетаются с сомненьями...

 

(V,5, перевод М.Донского)

 

Как тут не вспомнить прекрасные слова Б.Пастернака из его "Замечаний к переводам из Шекспира": "Для мыслителя и художника не существует последних положений, но все они предпоследние". Правда, Б.Пастернак, переводивший и "Ричарда II", тоже не придал особого значения этим словам В.Шекспира, хотя он, наверное, читал сонет 85, в котором В.Шекспир уже более чем откровенно сказал:

 

I think good thoughts, whilst other write good words...

 

Мне мысли по нутру, другим - слова...

 

(Перевод И.М.Ивановского 4)

 

То есть, опять же, отсюда видно, что Х.Холланд и издатели первого фолио не говорили того, чего не говорил сам В.Шекспир. А говорил он, как видно из сонета 85 и других сонетов, еще и о том, чем он отличается от других поэтов.

 

Само собой разумеется, мысли рождаются здоровыми только тогда, когда не только ум здоров, но и душа чиста и отзывчива. Один выдающийся политик по этому поводу говорил: "Без человеческих эмоций никогда не было, нет и быть не может человеческого искания истины". И Фирдоуси написал в "Шах-наме": "Не найти с незрячей душою благого пути". Кстати, в следующей строке Фирдоуси написал: "Коль внемлющих нет — бесполезны слова".

 

Возвращаясь к монологу в "Ричарде II", следует отметить, что кроме того, что понимал Фирдоуси, В.Шекспир понимал и то, о чем замечательно написала А.Маринина в детективе "Реквием": "Но всегда, когда человек в чем-то сомневается, он должен идти до конца и выяснить правду, иначе он не сможет сам себя уважать".

 

Потому и В.Шекспир написал в "Отелло" (III,3), что ему недостаточно только усомниться: "Я должен,...усомнясь, — дознаться". Впрочем, эти соображения мало у кого вызовут возражения, если только в эти соображения не внести небольшого уточнения. Сомневаться-то надо не только в чужих соображениях, но и в своих собственных.

 

Именно на последнее обстоятельство указывает В.Шекспир, приводя в пьесе "Генрих V" пословицу: "Дурак всегда стреляет быстро". И именно опыт своих собственных сомнений по поводу своих собственных мыслей подытожил В.Шекспир в пьесе "Троил и Крессида" (II,2):

 

...сомненье ж —

То буй спасенья мудрых или лот

Глубин несчастья.5

 

Действительно, как правило, люди редко бывают несчастны, когда они сомневаются в соображениях, уме или действиях только других людей. Самые же невыносимые сомненья, безусловно, — это сомненья в своем уме. Они, конечно, не миновали В.Шекспира.

 

Недаром в пьесе "Как вам это понравится" (IV,3) он говорит: "I do now remember a saying, "The fool doth think he is wise; but the wise man know himself to be a fool". — Я вспоминаю пословицу: "Дурак думает, что он умен, но умный человек знает себя, когда он глуп".

 

То есть смысл слов В.Шекспира в чем-то точнее пословицы: "Every man has a fool in his sleeve". У каждого человека в рукаве дурак. В "Троиле и Крессиде" (II,1) В.Шекспир уточняет: "... fool knows not himself — ... дурак не знает самого себя". Таким образом, В.Шекспир знает о чем он говорит, когда в этой же пьесе (II,3) он говорит, что "глупость и невежество — общее проклятие человечества".

 

Тропинку, которая привела В.Шекспира к сомнению главному, можно осветить таким примером. Вообще, одним словом, глупость - это всегда бессвязность. На свое понимание этого В.Шекспир указал в пьесе "Мера за меру" словами герцога:

 

И в рассуждениях такая связь,

Какой нет у безумных.

 

(V,1, перевод М.А.Зенкевича)

 

Конечно, нельзя путать глупость и безумие. Глупость, скорее, как писал В.Шекспир в "Короле Лире": "...смесь бессмыслицы и здравой мысли". Русская пословица описывает это таким образом: "В огороде бузина, а в Киеве - дядька". Такое может быть и в результате кары господней, сказал В.Шекспир в пьесе "Антоний и Клеопатра":

 

Но если мы...в грехе погрязли,

То боги нас карают слепотой,

Лишают нас способности судить

И нас толкают к нашим заблужденьям,

Смеясь над тем, как шествуем мы важно

К погибели.

 

(III,13, перевод М.Донского)

 

Но ближе к практике понимание, что глупость — это причина различного рода (сводящихся к потере времени) потерь, допущенных в условиях, исключающих возможность оправдания этих потерь любыми другими причинами.

 

Если отвлечься от массы второстепенных причин, то, в главном, глупость - это неспособность делать выводы из признаваемого известным знания, когда время делать эти выводы уже пришло.

 

Как восклицал, хлопнув себя по лбу, персонаж кинофильма "Смерть на Ниле" Э.Пуаро: "Какими идиотами были мы все! Ведь я же знал это! Знал!"

О.Фриш, вспоминая о своей совместной работе с Н.Бором, рассказывал: "Едва я приступил к рассказу, как он (Н.Бор) хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул: "О! Какими же глупцами были мы все! Да ведь это замечательно! Все так и должно быть!" Впрочем, как говорит английская пословица: "Никто так не слеп, как тот, кто не хочет видеть". Поэтому не все видят: "Голова всему начало".

 

Отсюда следует, что глуп не тот, кто чего-то не знает, а тот, кто не способен делать выводы из того, что он знает. Сам В.Шекспир сказал об этом в "Венецианском купце" так:

 

О, Господи, какая болтовня!

Глупец набрал острот различных войско

И поместил их в памяти своей.

Я и других глупцов немало знаю

Из высшего сословья, но, как он,

Остротами себя вооруживших

И, чтобы в ход пустить одну из них,

Готовых в бой вступить со здравым смыслом.

 

(III,5, перевод П.Вейнберга)

 

Уже отсюда можно растечься мыслью по древу, но сейчас важнее следующее. Это только в огороде глупо дважды наступать на одни и те же грабли. В жизни же бывает необходимо некоторый опыт повторять неоднократно. "Повторенье — мать ученья".

 

Поэтому самый важный вопрос, конечно, сводится к тому, как правильно определить, когда повторение некого опыта уже переходит грань между взвешенностью и глупостью. То есть, надо, безусловно, знать, что "Всему свое время", но нужно и знать, когда это время чему-то уже пришло. "Теряя время, мы теряем честь (С.Маршак)".

 

Но самая деликатная сторона дела выражается в вопросе о своевременности быть умным. Наверно, быть умным все-таки всегда своевременно. Конечно, умному человеку иногда приходится притворяться глупым и даже безумным. Но ведь и здесь есть некая черта. "Ни один умный человек умом хвалиться не станет", — написал Шекспир в пьесе "Много шума из ничего". Но в пьесе "Троил и Крессида" он написал: "...а что не вспухнет само, про то не узнает никто".

 

Не на каждое слово этих рассуждений можно найти подтверждение в словах самого В.Шекспира. Но он многое и не говорил по одной простой причине. Видя, как много у него не понимают, он все-таки не хотел быть непонятым в следующем: "...человек, известный за умного, не насмехается, хотя бы он всегда осуждал" ("Двенадцатая ночь",I,5, перевод А.Кронеберга).

 

Теперь уже невозможно узнать, что и от кого услышал сам В.Шекспир перед тем как он написал в пьесе с интересным названием "Комедия ошибок" (III,2) странные для влюбленного мужчины — Антифола Сиракузского — слова:

 

Sweet mistress,..............

Teach me, dear creature, how to think and speak;

Lay open to my earthy-gross conceit,

Smother'd in errors, feeble, shallow, weak,

The folded meaning of your words' deceit.

Against my soul's pure truth why labour you

To make it wander in an unknown field?

Are you a god? Would you create me new?

 

Если точность перевода поставить впереди его благозвучности, то

смысл этих шекспировских строк можно передать таким примерно образом:

 

Прекрасная,..........................

Учите, прелесть, думать как, как говорить;

Откройте моему земному самомненью,

Погрязшему в ошибках, в заблужденьях

Всех ваших хитрых слов сокрытое значенье.

Зачем трудитесь вы, чтоб чистая душа

Пошла бродить в ей неизвестный край?

Вы — бог? Желаете создать меня иным?

 

Говоря проще, В.Шекспир усомнился в своем знании самого себя и жизни и понял, что ему еще надо учиться. В продолжении монолога короля Ричарда, с которого началась эта глава, В.Шекспир сетует на то, что эта учеба началась поздновато. Придет время, в "Макбете" (I,7), он назовет школу, в которой он начал учиться, "школой времен".

 

Вот только в XVIII веке нашелся умник, который слово "школа" заменил словом "отмель", и именно это слово, с благословения других "шекспироведов", пошло кочевать по всем позднейшим изданиям "Макбета". Но в момент написания "Комедии ошибок" В.Шекспир еще не знает, чему он научится в этой школе, и каким он станет после ее окончания.

 

Таким образом В.Шекспир отметил начало нового периода в своем творчестве. И начался этот период с того, что он, как каждый нормальный гений, говоря словами А.Эйнштейна, "усомнился в аксиоме". Этот момент В.Шекспир и отразил в "Комедии ошибок" (II,2) в диалоге двух земляков:

 

Антифол Сиракузский. Для всего есть свое время.

Дромио Сиракузский. Это мнение я опровергнул бы....

 

Потому "Комедия ошибок" стала первым произведением В.Шекспира, в котором он предъявил свои претензии времени:

 

Да время ведь совсем

Банкротом сделалось, и стоит слишком мало

Оно в сравненье с тем, что людям задолжало.

 

(IV,2, перевод П.Вейнберга)

 

Именно с "Комедии ошибок" в произведениях В.Шекспира начинают биться, пульсировать и развиваться мысли. Именно с этой пьесы в произведениях В.Шекспира появляются многозначительность, намек, и, главное, прямое обращение к читателям, стремление приобщить их к работе его мысли.

 

К счастью, семена сомнений пали на благодатную почву. Из произведений, предшествующих "Комедии ошибок", очень многое потом отразилось, развилось в более поздних и зрелых произведениях. Наиболее показательными являются в этом отношении слова королевы Елизаветы в драме "Ричард III":

 

Ты будущее прошлым запятнал.

..........................................

Нет, не клянись ты будущим -- оно

Злодейством прошлым все искажено.

 

(IV,4, перевод А.Радловой)

 

Но навсегда в прошлом остались слова в третьей части "Генриха VI", в которых молодое самомнение и эпигонство В.Шекспира выпирало особенно отчетливо:

 

Я добрые дела оставлю сыну,

И был бы рад, когда бы мой отец

Мне ничего другого не оставил!

 

(II,2, перевод Е.Бируковой)

 

Вообще полезно увидеть, что у В.Шекспира ничто не проходит бесследно. Например, слова Арона в "Тите Андронике" — "...на лице мою печать он носит" — обрели вторую жизнь в сонете 11. В словах Сатурнина из этой же пьесы про "мнимое безумье" уже скрываются семена будущего замысла "Гамлета". Позднее переходит в понимание то, что в "Генрихе VI" было только наблюдением:

 

Как перышко носится по ветру

Туда-сюда, так и эта толпа.

 

(Часть 2.IV,8, перевод Е.Бируковой)

 

И в пьесе "Антоний и Клеопатра" подобные слова написаны уже с полным знанием сути явления:

 

Толпа подобна водорослям в море:

Покорные изменчивым теченьям,

Они плывут туда, потом сюда,

А там — сгниют.

 

(I,4, перевод М.Донского)

 

И стихи Горация все-таки запечатлелись в сознании В.Шекспира. В пьесе "Много шума из ничего" он пересказывает стихотворение Горация прозой: "В наши дни, если человек при жизни не соорудит себе мавзолея, так о нем будут помнить, только пока колокола звонят, да вдова плачет" (V,2, перевод Т.Щепкиной-Куперник).

 

Правда, главных слов Горация В.Шекспир не воспроизводит в своих произведениях. Но во всех его произведениях видно осуществление завета Горация:

 

Sapere aude!

 

И.Кант пояснял эти слова так: "Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостаточности рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! — имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения".

 

И отсюда следует, что эпоха Просвещения еще впереди.

Впрочем, лучше послушать самого В.Шекспира в "Макбете":

 

...to beguile the time,

Look like the time.

 

Чтоб все ошиблись, смотри как все.

(I,5 перевод М.Лозинского)

 

 

ГЛАВА II

 

 

Уже по пьесе "Бесплодные усилия любви" видно, как быстро и успешно учился В.Шекспир в "школе времен". Но это совсем не значит, что учиться в этой школе ему было легко. Например, по пьесе "Два веронца" (II. 2) видно, как не просто было В.Шекспиру избавляться от стереотипов: "For truth hath better deeds than words to grace it — Правду украшают не слова, а дела".

 

Но, к сожалению, читающие эту пьесу в переводах могут этот момент и не заметить, как, впрочем, его не замечают и читающие эту пьесу в оригинале. Но недаром в пьесе "Много шума из ничего" (II, 3) В.Шекспир написал: "Счастливы те, кто услышав о своих недостатках, сумеют исправиться". А это очень многозначительные слова.

 

Они означают, что В.Шекспир попробовал представить себе других людей на своем месте. И он отчетливо увидел, что будет твориться в "душе" человека, который не сможет найти в себе сил пройти с ним до конца. Поэтому в "Гамлете" он ясно и точно сказал, кому только понимание его творчества будет совершенно безопасно:

 

...благословен,

Чьи кровь и разум так отрадно слиты,

Что он не дудка в пальцах у Фортуны,

На нем играющей. Будь человек

Не раб страстей, — и я его замкну

В средине сердца, в самом сердце сердца...

 

( III,2, перевод М.Лозинского)

 

В.Шекспир очень многое знал о страстях человеческих. Многие из них кипят в его произведениях. Многие из них видны, понятны, узнаваемы читателями этих произведений. Кроме одной, очень коварной страсти, свое порабощение которой люди практически не осознают. Поэтому у нее нет устоявшегося, общепринятого названия.

 

Можно только привести ее описание, например, данное Н.В.Гоголем: "Поди ты сладь с человеком! Не верит в бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо созданье поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: "Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!"

 

Некоторое объяснение этому феномену дал А.И.Герцен: "Истина всегда бывает проще нелепости, но ум человека вовсе не одна возможность понимания, не tabula rasa; он засорен со дня рождения историческими предрассудками, поверьями и проч., ему трудно восстановить нормальное отношение к простому пониманию".

 

Опыт показывает, что во многих случаях эта трудность может быть непреодолима. Как замечал знаменитый современник Шекспира Ф.Бэкон: "Никто еще не был столь тверд и крепок духом, чтобы предписать себе и осуществить совершенный отказ от обычных теорий и понятий и приложить затем заново к частностям очищенный и беспристрастный разум. А потому наш человеческий рассудок есть как бы месиво и хаос легковерия и случайностей, а также детских представлений, которые мы первоначально почерпнули".

 

Прекрасно понимал все это и В.Шекспир. Поэтому в "Венецианском купце" (III,5) он и сказал прямо и ясно: "I pray thee, understand a plain man in his plain meaning...— Я прошу тебя, пойми простого человека просто..." То есть, этими словами В.Шекспир впервые обратился напрямую к зрителям и читателям.

 

Но вот только этого не понял переводивший "Венецианского купца" П.Вейнберг. Поскольку для него было очевидно, что произнесший процитированные слова Лоренцо не был простым человеком, он решил подправить В.Шекспира, переведя его так:

 

"Пожалуйста, понимай просто простые слова".

 

В результате множества подобных переводов русские читатели читают не В.Шекспира, а всего лишь произведения переводчиков на мотивы произведений В.Шекспира, именно потому, что переводчики не понимали именно простых слов В.Шекспира. И именно такие переводы мешают читателям, не знакомым с разъяснением Х.Холланда, увидеть связь произведений В.Шекспира самостоятельно.

 

А читателям полезно было бы заметить, что уже в пьесе "Ричард III" В.Шекспир отмечал: "An honest tale speeds best being plainly told — Речь честная от простоты успешней (V, 4, перевод А.Радловой)".

 

В.Шекспир понял также и то, что осталось в контексте цитат Н.Гоголя, А.Герцена и Ф.Бэкона. Задолго до И.Канта он понял, что неспособность понимать простые слова обусловлена именно незрелостью, несамостоятельностью ума. В "Юлии Цезаре" он сказал по этому поводу так:

 

Безмозглый человек, он ум питает

Отбросами чужими, подражаньем

И старые обноски с плеч чужих

Берет за образец...

Он лишь орудье.

 

(IV,1, перевод М.Зенкевича)

 

И в "Гамлете" он пояснил: "...хитрая речь спит в глупом ухе". Конечно, имеет значение и то, на что В.Шекспир обратил внимание в "Короле Джоне":

 

Все не доверяют правде,

Что в платье непривычное одета.

 

(IV,2, перевод Е.Бируковой)

 

В.Шекспир, носивший ливрею слуги лорда-камергера, а потом слуги короля, знал это не понаслышке. Но есть тут и еще одно обстоятельство, отмеченное Шекспиром в "Короле Лире":

 

Пустым — все пусто: разум, доброта;

И вонь своя милее.

 

(IV,2, перевод М.Кузьмина)

 

В нашем взаимосвязанном мире выявленная страсть тоже связана с другими страстями. Это видно уже из приведенного описания ее Н.В.Гоголем. Ее практически невозможно отделить от страсти попустословить, которую, естественно, тоже легче увидеть у других, чем у самого себя.

 

Шекспир же не только разглядел свое пустословие в своих первых произведениях, но и о разрыве с ним заявил в поэме "Лукреция" (перевод Б.Томашевского):

 

Прочь, праздные слова, рабы шутов!

Бесплодные и немощные звуки!

 

Пустословие же является самой опасной страстью именно потому, что любой человек, пусть бессознательно для себя и только для самого себя, все-таки всегда ищет какое-то объяснение, оправдание своим страстям и поступкам.

 

А любому такому человеческому оправданию грош цена, если, как написал В.Шекспир в пьесе "Бесплодные усилия любви": "Уток его рассуждений выткан искусней, чем основа его доводов". "Забор хорош, да столбы гнилы", - говорит по этому поводу русская поговорка.

 

В непонимании этого и проявляется непонимание людьми очень простого, испокон веков известного, на собственной практике многократно людьми ощущаемого правила, неоднократно приводившегося В.Шекспиром: "Добром не кончишь, если начал худо".

 

Самое же страшное в пустословии то, что оно закреплено обычаем и привычкой, пронизывает все общество вдоль и поперек, сверху и снизу. А Шекспир знал о силе обычаев и привычек, и потому написал в "Гамлете":

 

Привычка — это чудище, что гложет

Все чувства...

Обычай может смыть чекан природы.

 

(III,4, перевод М.Лозинского)

 

Но еще он знал, как опасно на привычки, обычаи покушаться. "Привычку нарушить — все нарушить", — он сказал в "Цимбелине".

 

Наверно, большинству людей известно, что большинство людей оправдывает свои поступки тем же, чем и Эдмунд в "Короле Лире" (V,3): "...люди таковы, каково время". То есть известным с древнейших времен из многих источников и во многих редакциях положением: "Всему свое время".

 

Вот только большинство людей до сих пор не знают, что это положение нельзя класть в основу далеко идущих выводов, поскольку оно само является всего-навсего выводом из более общего положения.

 

.

.

.

.

ГЛАВА III

 

 

На первой странице романа "Тайный заговор" А.Дюма написал замечательные слова, оставшиеся незамеченными и неоцененными миллионами его читателей:

 

"Чем больше мы продвигаемся вперед в жизни, чем дальше уходим вперед в искусстве, тем более убеждаемся, что ничего не существует отдельного, особого, внезапного, что природа и общество идут вперед от вывода к выводу, а не случайными скачками и что события, являющиеся то радостными, то печальными, то душистыми, то смердящими цветами, то смеющимися, то фатальными, которые развертываются перед нашими глазами, таили свои почки в прошедшем и корни в минувших днях, а свои плоды принесут в будущем".

 

В результате и век спустя поэт Леонид Мартынов констатировал:

 

Последствия мы видим без начала,

А иногда наоборот бывало:

Довольно ясно видели начала,

Последствий же никто не замечал.

 

Исходя же из слов А.Дюма, можно твердо утверждать, что уже никто и никогда не уйдет дальше В.Шекспира ни в жизни, ни в искусстве, потому что он не только задолго до А.Дюма знал о взаимосвязи элементов прошлого, настоящего и будущего в каждом миге бытия, но и был первый, и до сих пор последний, кто ее понял.

 

Знаменитый современник В.Шекспира Ф.Бэкон утверждал: "Мы знаем больше, чем понимаем". По целому ряду объективных причин это утверждение будет актуально всегда. Но есть тут и субъективный момент.

 

Ведь до сих пор для многих людей остается загадкой, чем знание отличается от понимания, хотя многие могут вспомнить, что в школьных учебниках именно для формирования понимания пройденного материала им предлагалось делать из него необходимые выводы.

 

Некоторые переводчики почему-то не считают нужным переводить последние слова Эдгара во второй сцене пятого акта трагедии "Король Лир": «Ripeness is all» — «Зрелость — это все». В результате читатели этой трагедии остаются в неведении, что этими словами В.Шекспир предлагал им подумать и о том, что есть зрелость, без достижения которой невозможно изменить состояние общества.

 

Далее будет видно, что под зрелостью понимал сам В.Шекспир. Но и у… Продолжение »

© trueshakespeare
Бесплатный хостинг uCoz